Past the woods and mountains steep, Past the rolling waters deep, You will find a hamlet pleasant Where once dwelt an aged peasant. Of his sons-and he had three, Th'eldest sharp was as could be; Second was nor dull nor bright, But the third-a fool all right. Now, these brothers planted wheat, Brought it to the royal seat, By which token you may know That they hadn't far to go.
There they sold their golden grain Counted carefully their gain And, with well-filled money bags, Home again would turn their nags. But, upon an evil day, Dire misfortune came their way- Someone, 'twixt the dark and dawn, Took to trampling down their corn; Never had such grief before Come to visit at their door; Day and night they sat and thought How the villain could be caught, Till at last it dawned upon them That the way to solve the problem And to save their crops from harm Was, each night to guard their farm.
As the day drew near its close, Up the eldest brother rose And, with pitchfork, axe in hand, Started out his watch to stand Dark and stormy was the night, He was overcome with fright And, of all his wits deprived, In the nearest haystack dived. Slowly night gave way to day; Our brave watchman left his hay, And, with water from the well, Soused himself-then, with a yell, Pounded on the cottage door; And you should have heard him roar!
"Hey, you sleepy owls," cried he- "Open up the door-it's me! I am soaked right to the skin! Hurry, there, and let me in!" Quickly they the door unbarred Letting in their sentry-guard. Then they started questioning- Had he noticed anything? First, in prayer he bent his head, Cleared his throat, and then he said (After bowing left and right): "Why-I never slept all night! And I really wonder whether There was ever fouler weather! Cats and dogs it poured, no joking! Feel my shirt-it's simply soaking! Oh, it was an awful night! But, then, everything's all right. " Father praised his son with pleasure, Said: "Danilo, you're a treasure! You have served me well, my son, I can only say, well done! You have proved that you're a man And have not disgraced me, Dan!" As next day drew near its close, Up the second brother rose And, with pitchfork, axe in hand, Also went his watch to stand. Such a fearful frost set in, That he shivered in his skin.
... Но, поскольку он посчитал данный вопрос
достаточно утомительным, и проявляя мало интереса в виду физического
разделения, на которое уже делались намеки, что теперь требовало его
внимания вплоть до полного исключения остальных его запросов, Блумсбери
решил не отвечать. Вместо этого он сказал: она выглядела, я считаю,
довольно привлекательно. Чудесно, признал Уиттл, а Хуберт добавил:
ошеломляюще, фактически.
Ах, Марта, давайк в постельку, будь паинькой. Отвянь, козел, я еще
Малларме на ночь не почитала. Ууу Марта, дорогуша, мы разве договаривались,
что наш паренек будет дрыхнуть всю ночь? когда телик заглох, а хозяина
стояк бьет - милую ждет. Отвали со своими пошлостями, сегодня вторник, сам
лучше меня знаешь. Но, Марта, голубушка, где же твоя любовь ко мне, о
которой мы твердили на погосте у моря в девятьсот и 38-м? Фи, Мистер
Елдакприглядывали б лучше за мусородробилкой, а то аж забилась уже вся.
Трубу бы прочистил! Марта, девочка моя, ты, моя сладенькая, нужна мне, ты.
Убери свои лапы, тампонная гадина, я задолбалась нянчиться с твоим поганым
хреном. Но Марточка, милая, помнишь стихи, ну в той книге, про "кроншнепово
нытье и гигантово мудье", в девятьсот и 38-м? коими освятили мы наш союз?
Когда это было, а теперь - это теперь, можешь и дальше бегать за этой
велосипедисточкой в трусах в обтяжку, если хочется свои старые мудья
размять. Ах, Марточка, при чем тут велосипедисточка, это ты мне сердечко
тормозишь. Держи свои грабли подальше от моей кормы, я из-за тебя страницу
залистнула.
Богатые девушки всегда выглядят хорошенькими, констатировал Уиттл, а
Хубер сказал: я уже это слышал. Деньжат, наверняка, оттяпала? спросил Уиттл.
Да, конечно, скупо ответил Блумсбери (не потерял ли он одновременно с
Мартой и свое, отнюдь не маленькое состояние, тысячи, а то и больше?).
Трудно было что-либо изменить, я полагаю, сказал Хубер. Его глаза, к
счастью, следившие за дорогой во время этого пассажа, были холодны, как
сталь. И тем не менее... начал Уиттл. И, чтоб компенсировать тебе хлопоты,
предположил Хуберт, ловко эдак, буханула все это на сберкнижку...
