.....
Глупая мысль! Разве есть они, хорошие люди, разве я их видела и после
и до моей катастрофы? Должна ли я думать, что есть хорошие люди, когда из
десятков, которых я знаю, нет ни одного, которого я могла бы не ненавидеть?
И могу ли я верить, что они есть, когда тут и мужья от молодых жен, и дети
(почти дети - четырнадцати-пятнадцати лет) из "хороших семейств", и
старики, лысые, параличные, отжившие?
И, наконец, могу ли я не ненавидеть, не презирать, хотя я сама
презираемое и презренное существо, когда я вижу среди них таких людей, как
некоторый молодой немчик с вытравленным на руке, повыше локтя, вензелем? Он
сам объяснил мне, что это - имя его невесты. "Jetzt aber bist du, meine
Hebe, allerliebstes Liebchen" [Но теперь, моя милая, ты мне всех милых
милей (нем.)], - сказал он, смотря на меня масляными глазками, и вдобавок
прочел стишки Гейне. И даже с гордостью объяснил мне, что Гейне - великий
немецкий поэт, но что у них, у немцев, есть еще выше поэты, Гёте и Шиллер,
и что только у гениального и великого немецкого народа могут рождаться
такие поэты.
Как мне хотелось вцепиться в его скверную смазливую белобрысую рожу!
Но вместо этого я залпом выпила стакан портвейна, которым он меня поил, и
забыла все.
Зачем мне думать о своем будущем, когда я и так знаю его очень хорошо?
Зачем мне думать и о прошедшем, когда там нет ничего, что могло бы заменить
мою теперешнюю жизнь? Да, это правда. Если бы мне предложили сегодня же
вернуться туда, в изящную обстановку, к людям с изящными проборами,
шиньонами и фразами, я не вернулась бы, а осталась бы умирать на своем
посту.
Да, и у меня свой пост! И я тоже нужна, необходима...